Вся проза

Так бывает вечером, для атмосферы — зимним и снежным, в час перед очередным снегопадом. Фонари еще не зажглись. Густые, почти черные сумерки. Там, на улице, морозец; ты только что домой зашёл, и кожа на лице его еще помнит. Дома уютно, уютнее, чем когда-либо. Вот так зашёл вечером с мороза и включил везде свет. Еще не переоделся и окна не зашторил. Адаптировался к дому только мобильный телефон: подключил интернет через Wi-Fi. И тишина стоит потому, что ты пока один дома. И тут слышишь — на улице снег хрустит. Шаги. И ты подходишь к окну, смотришь в него, и ничего там не видно, кроме тебя самого. Ну, потому что свет выливается из твоего окна прямо на улицу. А ты подошёл посмотреть, кто это там идёт, и никого не увидел, кроме себя. А автор шагов, там, на улице, поднял голову, видит — в окне ты стоишь и помахал рукой. А ты сам себе пожал плечами, посмотрел на комнату, отражающуюся во двор, и зашторил окно. И вот мы так живем. Так смотрим на людей, и не только вечером, и не только зимним. А почти всегда. Смотрим и видим себя вот в этом славном парне, спешащем на работу. И в начальнике, и в друге, я не говорю о детях. В ребенке нас самих больше, чем в нас. Его настоящего, кем он является, мы можем не научиться видеть никогда. Так живут и пары, и одинокие люди. Да, по сути, все люди одиноки, если умеют видеть только себя. Отражение в зеркале во множестве зеркал вряд ли можно назвать обществом. Так живут сильные мира сего и те, кто не рвётся за статусом. Так влюбляются и расстаются, когда тебя в человеке становится мало, а видеть его самого — страшно и непривычно. Вот ты сегодня любишь человека и уверен, что мир, твой мир, по праву принадлежит ему, так же, как тебе. А если завтра ты в нём себя не увидел, то и мир с ним делить не хочешь. И тогда ты можешь снова и снова отправляться на поиски — себя. Вот на общей фотографии кого сразу ищем и рассматриваем со времен детского сада? Делаем серьёзное лицо, смотрим на себя, а потом на всю группу, класс, курс. И так громко в мыслях отмечаем: «А, Серега постарел, да… и вот этих тоже время не поберегло… Ну а вот ты — почти такой же, только обстоятельства всё перекраивают, а вот ты как родился, так и не менялся. Прическа, цвет волос, вес и рост — это же не ты. Просто в этих обстоятельствах ты такой, а раньше был другой, потому что они раньше тоже были другие. И если вспомнить, каким ты был тогда, становится сентиментально грустно и удивительно одновременно. И в этот момент, возможно, ты себя — того, старого — будешь любить капельку больше, чем здесь и сейчас. И всё потому, что ты уже прошёл этот кусочек пути, и за это уже молодец. А здесь и сейчас это сложно. Слишком некогда и несподручно. Как бы ещё не узрел, за что. И вот ты не закрываешь шторы, а выключаешь свет. Всматриваешься в улицу, в того, кто там, и машешь ему в ответ. И пока он открывает дверь подъезда и подымается к тебе, есть вероятность, что вы вместе обретёте себя, не потеряв друг друга.

Один день Есть такие дни, которые украшают калейдоскоп жизни ярким пятном. Они возникают в памяти и заставляют улыбаться. Тем утром мы вышли из железного чрева потного душного поезда и по пыльной дороге покатили в деревню. Я не помню ее название и даже не стану искать в гугле. Там в просторном доме, ждали нашего приезда. Когда я думаю о том дне воспоминания сочные как трава по которой мы гоняли футбол с детворой. Четверо детей, Лера, Ника, Жора и Даник. И двое взрослых между которыми проскакивала искра, я и Серега, двоюродный брат бывшего мужа. Мы с ним особо радовались любому голу и бурно обнимались. И было в этих объятиях и целомудренная дистанция и страстное желание ее нарушить. Вокруг было столько пространства, столько свободы, что можно было идти в разные стороны, главное не наступать в жирные коровьи лепешки разбросанные практически везде и во всех направлениях. И мы бродили, вооружившись фотоаппаратом. И до сельского магазина, и до сгоревшего дома, и на озеро. Подрывались на говняных дорожных минах, попадали под дождь. Пытались спасти раненого цыпленка, безуспешно, но каждый из нас и дочки и племянники в тот момент надеялись и делали что могли. Операция прошла успешно, больной умер во время операции. Был день и день был жизнью. А вечером после бани, ужин. Вкусно, хрустко, сочно. И взрослые млеют под холодную водочку. Сидят на улице и разговоры, разговоры. А я пришла к детям вповалку уложенным спать на полу. И мы тоже болтаем. - « тетя Виолетта, а что ты нам привезешь?» спрашивает младший Даник - «Ты что- серьёзно совсем не по детски осекает его Жора, она же и нами лежит, тут сейчас, что тебе ещё надо?» И тут же спрашивает: - «Тетя Виолетта, с сколько тебе лет?» - «Жора, девочкам всегда восемнадцать» изрекаю я интернетную истину. - «Значит когда мне будет девятнадцать, я буду старше тебя на год» Прошло девять лет. За это время я развелась с мужем, сменила страну, и у меня родились ещё двое мальчиков. С семьей бывшего мужа вся связь была утрачена. Пока, пока Жора не написал мне ВКонтакте. -«Привет Теть» - « привет мой хороший» - «Как дела?» - « хорошо, а у тебя?» - «Шатко валко, папа на днях погиб, хороним на неделе» Читаю, и у меня холодеют руки. Серега, с кем смеялась и кто заботливо помыл мои туфельки от навоза, так помыл что они расклеились на следующий день...Умер...И перед глазами, его светлые глаза на выжженном солнцем лице... Я набираю Жору. У меня переворачивается мир, и я представляю как он сейчас не раз перекрутился у парня. Мы говорим, сначала робко и о формальном и это скорбно и тяжело. Слова, банальные слова оскорбительны для человека в горе. Ведь из души безвозвратно вынут важный кусок пазла. И не следует эту интимно ноющую пустоту заполнять штампами. А потом начинаем вспоминать неделю нашего знакомства. И тот единственный день с деревне. - « А помнишь как ты зашла в коровник, вся в духах и корова обосралась со страху?» - « Да на меня и Веронику, прямо когда её доили» - А помнишь как фотографировались в сгоревшем доме, у меня даже фотки остались. Я не давно их смотрел. - Сколько тебе сейчас, Жора? - Мне 19 я старше тебя ровно на год. - А помнишь как мы цыпленка спасали? - Да, конечно помню. Значит мы с тобой не плохие люди. - Мы с тобой хорошие. Очень хорошие. И в этот момент цыпленок, да и весь этот летний день, число которого я не знаю в деревне названия которой я не помню, спасает нас. Мы связаны вместе кусочком пережитого счастья.

Таксист едет быстро, говорит медленно. Слова растягивает на восточный манер.  - Это подруга моя, она все знает. Даже за границей. Он восторженно подымает брови, и подмигивает в сторону мобильного с включённой в нем GPS. Глаза блестят по мальчишески. В этот момент мы нашли друг друга. Я рассказчика, он слушателя. - Я ведь не давно, в такси. Как на пенсию пошёл. До этого на большегрузе работал... Есть люди обладающие даром сказителя. За каждым словом вырастает картинка.  Вот мы уже и не в такси вовсе а в огромной фуре. И ехать нам долго предолго.  - Смена, то, часов восемь. А за рулем старший из трёх братьев, поднявшийся в Израиль из Самарканда.  Один тут из всей троицы и прижился. Средний в Москве, большой человек был, АТС строил. Младший бухгалтер, так в Самарканде и живёт. А он вот тут, меня везёт. За жизнь рассказывает. Как родил и воспитал троих детей. И что пятый внук вот вот должен появится.  - Э Самарканд, это не только красиво. Ты что такое диктатура знаешь? Что я могу сказать, историю учила, да и прадеда моего при Сталине расстреляли. Но мой собеседник рассказывает мне, как на его родине арестовывают за не уважение к президенту. Выражается оно в том, что деньги с портретом главы государства можно носить только у груди . А за ношение возле причинных мест - тюрьма. И в его истории , одному незадачливому другу заломами руки прямо возле обменного пункта валюты. - Вот она какая диктатура, понимаешь? Если бы не израильский паспорт , сидеть бы ему в тюрьме. - Понимаю , у меня прадеда расстреляли как врага народа. - А у меня отец в тридцать седьмом попал в лагерь. - И что погиб? - Какой погиб, э если бы он погиб , разве сидел бы я тут? И я вижу как тонкий еврейский юноша попадает в столыпинский вагон. Как его тело тает до состояния дистрофии. Их в бараке таких полно. И у него уже нет сил даже говорить. - Там жилья не хватало, и было распоряжение барак освободить. Всех дистрофиков бросить в ров и взорвать. Зима, по заледеневшему снегу ступает не молодая медсестра фельдшер. В своей жизни она знала и красавицу Польшу и блистательный Петербург. А теперь идёт по замёрзшей магаданской земле и тащит на себе в холодный ров, в последний путь человека. И тут он из последних сил заговорил с ней на польском. И в этот момент она оторопела. Мальчик не тяжелее мешка картошки земляк. Ее земляк и ещё пока жив. А она тут давно уже мертва, хоть и скрипит под её шагами заледеневший снег. И эта минута страха, сомнений и жажды жизни, та самая минута в которой рождается точка не возврата. Она разворачивается и несёт его к себе. В маленькую комнатку, чтобы выходить, выпоить по чайной ложечке отварами, поставить на ноги. А потом упросить коменданта, отправить парня в другой лагерь. - После лагерей папа добрался до Самарканда и в шахте познакомился с мамой. Я сижу ошарашенная, от осознания важности, непростого выбора,для той медсестры. От того как её решение вплелось в историю большой семьи. И у меня сентиментально щиплет в носу. - Спасибо , говорю я водителю - Э не , это тебе спасибо , что поговорили, а то сейчас все уткнуться в телефоны и все... Я выхожу из машины с чувством что стала богаче на одну историю со счастливым концом. И делюсь ей с вами, как могу , как умею.