Все стихи

Вроде бы пишешь о любви и нежности, вроде бы соединяешь потенциалы, но почему так в воздухе мало свежести? И почему так поцелуев мало? Мне не хватает голоса за спиною, мне не хватает ладони благословяющей. Кто я и что является мною? Око всевидящее, око всезнающее, меряет время, старые ходики тикают, гулкие звонкие звуки рождаются в песне. Мне почему-то всё ещё дико то, То отчего до сих пор мы вместе.

В эвкалиптах пахнет опять дождём, то зима в слезах на прощанье бродит. Наступают сумерки почти днём, и зонты по-прежнему в обиходе. Горизонт прозрачен, лишь облака, за спиною тучи и их рыдание. Так весна ступает издалека, обещая радости ликование. То весна ступает — я внемлю ей. Отражают лужи косые блики. Соткан мир из света и из теней, бесконечный, дерзкий и многоликий.

Чтобы собрать себя до целого, я принимаю себя малого, и понимаю — нет тут белого, а чернота цвет снега талого. А после будет многоцветие, а после ставят многоточие, и все уместны междометия. Невинность кажется порочной, я принимаю свою целостность как мозаичное строение, и мужество вбирает женственность как Богом данное явление. Я принимаю себя слабого, и в этой слабости — всесильного, как воробья в запале храброго, и как кота — всегда тактильного. Я принимаю одиночество, я принимаю боль познания, в молчании — скромную доходчивость и силу детского дыхания. Я принимаю всё и полностью, согласно умыслу творения, и в этот миг брешь в чёрной пропасти закроет звук стихотворения.

В этом мире есть две константы — ось земли и благая весть. Когда Бог раздавал таланты, мне досталась любовь и спесь. А ещё мне досталось слово, что бывает мечем не зря. Возвращает оно к основам потерявшего якоря. Память спрячет, а я достану, извлеку, посмотрю на свет. Ещё рано с подобной раной призывать всей душою смерть. Ещё будет зоря и пламя… И на рынок пойдём искать то, что являлось для нас дарами, то, что мы не успели взять.

Какая бледная Луна воззрела одиноким оком. Я прикоснусь к своим истокам — и станет счастьем тишина. И я развею над рекой остатки праха и тревогу. И Ты на лунную дорогу возляжешь, обретя покой. И станут петь ночные птицы: за здравие и упокой — «Храни Господь» наперебой. А где-то девочка родится.

Рифмы не собираются в узел стиха. Да и как им собраться, когда голова легка, когда улиц жар пульсирует в каждой вене? Прохожие смотрят под ноги — они не в теме. Они давно выросли, у них не осталось чудес. А у тебя седина в бороде и под рёбрами бес. А у меня есть рецепты от тоски и от скуки. Мы пройдём переулками, не разнимая руки, будем двигаться по теней разбросанных лоскутам, ощущать, как день превратил всё в хамам, и капельки пота — от лба к вискам. И мы вытрясем из карманов своих поцелуев секреты. Поэты как дети — дети поэты )

Никто не обещает волшебства, у августа совсем иные цели. Плоды поспели не для хвастовства — они от неминуемости зрели. И нечего уж больше предвкушать: всё уместилось здесь, сейчас, сегодня. И то, как по утрам скрипит кровать, и то, что в выражении свободней. И зеркала впитали наготу плечей, покрытых солнца терракотой, и мы, поправши страх и суету, спокойно наслаждаемся Субботой

Не конец и не начало — сквозняки, движение ветра. Время августа настало — не разумно, не заметно. Время праздного движения. Кудри, локоны тугие — час души Преображения. Мы все те же, но другие, не похожие на будни. Отпускные дни прольются. Люди сами себе Судьи, сами судят и смеются, и от этого всевластия уязвимы и бессильны. Я тебе желаю счастья — принимать в себя посильно.

Рассыпался гранат, и зёрен не собрать. Ты кажешься мне брат, но как же тебя звать? И линии сошлись в упругую дугу, и начертала жизнь мой дом на берегу. У белого песка, где отблеск лунных вод, где дивная тоска идёт босая вброд, я чувствую тебя, где бы ни был ты, мой брат. Рассыпался гранат — возвращаю сад.

Он говорит: «Хочу лежать с тобой на тонких простынях без одеяла, чтобы нога твоя мою обняла, и я был исключительно нагой». А ей давно известно: сахар — зло, в состав чего б он ни входил буквально. Даже если тот состав оральный, предпочитает терпкое вино. Слова любви, чьё заклинание свято, Их в буднях произносят о еде, подсвечивают действие разврата и вроде те слова, но и не те. И выбирая очень крепкий кофе, всю ложь момента, сладкий яд греха, что утоляет боль души, как морфий, вплетает ритмично в рваный ритм стиха.

Береги нервы — не звони первой. Слабость ущербна, лучше слыть стервой, нежели множить свою печаль. Чувствуешь радость? Осознав благость, ощутив сладость — прикосновения сталь. В бешеном космосе, в нежнейшем возрасте падаем просто все в звёздную даль. Смыслы бессмысленны, не найти истинны, встречи таинственны — и ничего не жаль.

А был ли ты? Иль это зеркала случайно отражением засверкали? Нас озарило тем, что мы искали — и длилось наваждение до утра. Движения рук — навстречу и по телу. И тело встрепенулось — и хотело. Сладчайшие минуты ожидания, взаимопритяжение сознания… А был ли ты? А может, показалось? И то, чего рука моя касалась — совсем немного, краешка мечты. Всё это — избегание пустоты. И нынче, через фильтр скептицизма, усиленного ноткою цинизма, я заявляю — не было тебя! И эта ложь ещё сильнее ранит и добавляет разуму огня. И он сжигает сказку нашей встречи. Что ни сказать — пустыми будут речи, всё оттого, что это были мы — счастливы, безрассудны и вольны.

Не звони, не пиши, не трогай. Строгий голос звучит во мне. Я стою на ладони Бога в отвержении и тишине. Я стою, до меня доходят телеграммы нейронных сил. Говорят, что любовь проходит. Кто так мыслит, тот не любил. Я смотрю, как пацан кудрявый через арку героя идёт и шепчу ему «спину прямо нас хорошее очень ждёт». Я смотрю и моя девчонка так желает ему побед. Сердце бьётся так гулко громко в ладонях тепло и свет. Даже если прошёл кометой, в планетарном масштабе, что ж, очень важно, чтобы был ты где-то. В неге счастье и гладил кош. Мой родитель сухой и строгий, Безопасности, служба тыла, Говорит, что ты был из многих. Но мне важно что это было. Мой ребенок глотает слезы. Моя женщина хочет жить, И в стихии превращает прозу. Разрешая себе любить.

Прикасаюсь — как к святыне, прикасаюсь — как к истоку, прикасаюсь — к тем, как были Мы — в порыве счастья, соком, были брызгами и влагой, и дыханием, и стоном. А сейчас — пером, бумагой, монологом, разговором. А сейчас — экран к экрану. А сейчас я, между делом, говорю: на сердце рана и томление по телу. Говорю, а губы сохнут, говорю — и понимаю: это, в принципе, неплохо, это значит — я живая. Это значит — я другая, не похожая в изгибах, в совпадениях, возможных И вот — это «либо-либо», И вот — и эта осторожность, и, конечно же, разлука… Говорит, что есть бессрочность. И любовь — такая штука.

Голоса в моей голове говорят: нельзя. Я устраиваю с ними торги — я хочу всё взять. Я желаю быть очень порочной и крутой — не когда-то потом, а сегодня, пока молодой, пока дерзкий и резкий ласкает меня самец, минуя чувство вины, не предвкушая п****ц. Легкомыслие, ветер и облака — на твоём бедре гуляет моя рука. Я иду к ложбинке внизу спины, мои пальцы скользят и слегка пьяны, мои губы изучат тебя везде… Выгорает на солнце бесконечное не…

Здравствуйте, Ваше Величество, Ваша Никтошность. Здравствуйте, кем вы приходитесь мне в параллельной Вселенной? Здравствуй, моя столь желанная сложность. Хочется в утро вскочить, словно выйти из пены. Хочется, чтобы ложбинки мои ты заполнил, и впадины. Хочется губ, примагниченность и наслюнявленность. Хочется глупости вынуть, что были оставлены. И поцелуи на коже алели, проявленны. Хочется утро неспешного с кофе и запахом спермы. Хочется пальцы твои, хохоча, расцеловывать. Видеть на коже мурашки и чувствовать нервы. Быть откровенно нагими, нас нечему сковывать. Хочется видеть мальчишку, глядеть в его очи. Хочется знать о часах по наитию. Хочется день проводить и встречать с тобой ночи. И удивляться совместно любому событию.

Слова кружились в комнате, как снег, и мерным слоем душу покрывали. Настала ночь — смогли замедлить бег, и медленно друг друга узнавали. Мы — девочки из смутных девяностых, что к морю вышли вопреки всему, сменив друзей, влюблённости, страну — и поняли: нет в этом мире взрослых.

Так и простились нелепо — как нить разорвали. Что это было — не знаю, но чувство — едва ли… Так, словно божья рука над струной у души пролетела: взмах, вздох, аккорд — и мурашки по телу. Мы грубо слеплены, красные комья из глины, и оживаем, когда лишь любимы. Что это было — внезапный озноб или вирус? Быстро прошли сквозь друг друга — слегка освежились. Всё померещилось, всё показалось — случайно. То, что мы живы, останется маленькой тайной.

Благословенное безумство В тенистых переулках движется. Когда обострены все чувства, Когда листва едва колышется, Когда под ложечкой рой бабочек И гравитация кончается. И платьица тончайший краешек С дыханием в такт один вздымается. И все наполнено присутствием И всеобъемлюще внимание И в послевкусие распутственном Сладчайши ноты расставания.